Рћ ЛЮБВИ.  

О ЛЮБВИ.

Если сравнить, как это делают поэты, жизнь с дорогой, то можно сказать, что на самых крутых поворотах этой дороги я всегда встречал регулировщиков, которые указывали мне верное направление. Этот поворот отличался от других лишь тем, что меня выручил стрелочник, то есть профессиональный регулировщик.

Двое суток я пролежал в его доме, то приходя в себя, то снова теряя сознание, и, открывая глаза, неизменно видел этого мрачного человека, который стоял у моей постели, не отходя ни на шаг, точно не пускал меня в ту сторону, где дорога срывается в пропасть. Иногда он превращался в мальчика с такими же удивительно светлыми глазами, и мальчик тоже твердо стоял на своем месте и держал меня здесь, в этой комнате с маленькими окнами и низким потолком, и ни за что не пускал туда, где (если верить газете «Красные соколы») я однажды уже успел побывать.

Замечательно, что РЅРё разу – РЅРё наяву, РЅРё РІ бреду – СЏ РЅРµ РІСЃРїРѕРјРЅРёР» Рѕ Ромашове. Был ли это инстинкт самосохранения? Вероятно, РґР° – это воспоминание РЅРµ прибавило Р±С‹ РјРЅРµ Р·РґРѕСЂРѕРІСЊСЏ.

РќРѕ РєРѕРіРґР° движение было восстановлено, РєРѕРіРґР° семейство – РЅР° дрезине, без сомнения той самой, РґРѕ которой РЅРµ добрались девушки РёР· Станислава, – доставило меня РІ Заозерье Рё, СЃРёСЏСЏ тремя парами голубых глаз, застенчиво простилось СЃРѕ РјРЅРѕР№, РєРѕРіРґР° СЏ РІРЅРѕРІСЊ оказался РІ Р’РЎРџ Рё РЅР° этот раз РІ настоящем – СЃ ванной, радио Рё вагоном читальней, – РєРѕРіРґР°, вымытый, перебинтованный, сытый, СЃ РЅРѕРіРѕР№, задранной Рє потолку РїРѕ всем правилам медицинской науки, СЏ проспал РІСЃСЋ Среднюю РРѕСЃСЃРёСЋ Рё уже где–то Р·Р° РљРёСЂРѕРІРѕРј, РІ РґСЂСѓРіРѕРј, тыловом РјРёСЂРµ показались незатемненные, что было очень странно, РѕРєРЅР°, – РІРѕС‚ РєРѕРіРґР° СЏ РІСЃРїРѕРјРЅРёР» Рё повторил РІ СѓРјРµ РІСЃРµ, что произошло между РјРЅРѕСЋ Рё Ромашовым.



Я вспомнил наш разговор накануне того дня, когда эшелон обстреляли немецкие танки.

– Сознайся, что у тебя в жизни были подлости, – сказал я, – то есть подлости с твоей собственной точки зрения.

– Допустим, – хладнокровно отвечал РѕРЅ. – РќРѕ что значит подлость? РЇ смотрю РЅР° жизнь, как РЅР° РёРіСЂСѓ. Р’РѕС‚ сейчас, например. Разве сама СЃСѓРґСЊР±Р° РЅРµ сдала нам РЅР° СЂСѓРєРё карты?

Не судьба, а война сдала эти карты. Не война, а отступление, потому что, если бы не отступление, он никогда не решился бы украсть у меня пистолет и бумаги и бросить меня в лесу одного.

Точно как на суде, я разобрал его поступок со всех точек зрения, в том числе и с военно–юридической, хотя об этой науке у меня было довольно смутное представление.

Я вспомнил всю историю наших отношений, очень сложную, в особенности если вообразить (теперь это было почти невозможно), что когда–то он серьезно собирался жениться на Кате.

Примирился ли РѕРЅ СЃ тем, что РѕРЅР° потеряна для него навсегда? РќРµ знаю. РћРЅ женился РЅР° какой–то Алевтине Сергеевне, Рё РќРёРЅР° Капитоновна рассказала, что РѕРЅ страшно напился Рё плакал РЅР° свадьбе. И, слушая РќРёРЅСѓ Капитоновну, Катя смутилась Рё покраснела. Что же, РѕРЅР° догадалась, что Ромашов РІСЃРµ еще любит ее?



Без сомнения, он не помнил себя, когда кричал мне с пистолетом в руке: «Если бы ты знал, кому ты обязан жизнью!»

Но все–таки – кому?

Да, нетрудно было найти статью, согласно которой военный СЃСѓРґ имел право расстрелять интенданта второго ранга Ромашова.

Но, быть может, есть на свете еще один суд, приговор которого по всей совести нельзя предсказать заранее? На котором обвиняемый скажет:

– Да, я хотел убить его.

И потом:

– Но не убил, потому что люблю ту, которая не в силах перенести эту смерть.

Нет такого СЃСѓРґР°! РќРµ РёР· любви Рє Кате, Р° РёР· трусости РѕРЅ РЅРµ СѓР±РёР» меня! Да Рё что это Р·Р° любовь, боже РјРѕР№! Разве это та любовь, которая делает жизнь высокой Рё чистой? Которая превращает ее РІРѕ что–то РЅРѕРІРѕРµ, великолепное? Которая, РЅРµ спрашиваясь, делает человека РІ тысячу раз интереснее Рё добрее, чем прежде?

Нет, то была не любовь, а какое–то, бог весть, сложное, запутанное чувство, в котором оскорбленное самолюбие мешалось со страстью и, возможно, участвовал даже расчет, от которого (я в этом уверен) никогда не была свободна эта скучная душа подлеца.

Но все–таки я представил себе этот фантастический суд.

РЇ решил, что Иван Павлыч – кто же еще, если РЅРµ наш старый, строгий учитель? – будет судить Ромашова. И РјРЅРµ померещилось, что СЏ вижу РѕРґРёРЅРѕРєСѓСЋ комнату СЃ камином Рё самого Ивана Павлыча РІ толстом мохнатом френче. РЎСѓСЂРѕРІРѕ вздрагивают седые СѓСЃС‹, Рё глаза смотрят печально Рё СЃСѓСЂРѕРІРѕ. РћРЅ СЃРёРґРёС‚ Р·Р° столом, Р° Ромашов, равнодушно–сонно щуря глаза, стоит перед РЅРёРј. РћРЅ думает, что СЏ мертв давным–давно. РќРµ РІСЃРµ ли равно, что скажет ему наш старый учитель!

Но еще кто–то бродит по комнате, останавливается у камина, протягивает руки к огню. Свидетельница стоит у камина и греет руки, думая о чем–то своем…

Далеко была моя свидетельница! Кто знает, жива ли она? Вот уже два месяца, как я ничего не знаю о ней. И какие два месяца – осень 1941 года!

Она живет в городе, окруженном с юга и с севера, с запада и с востока, в городе, где мы решили устроить свой дом, если это когда–нибудь станет возможно. Бомбят и обстреливают этот город и делают все, что только в силах, чтобы голодной смертью умерли его жители, которые не желают сдаваться. Льют тяжелые пушки и тащат их за тысячи километров. Из самой Германии везут бетон и заливают им стенки траншей и дотов. Каждую ночь освещают ракетами небо над Невой, чтобы не проскочила по темной воде баржа с мукой или хлебом. Трудятся ожесточенно, свирепо – все для того, чтобы умерла моя Катя.


1313365829166456.html
1313390058027330.html
    PR.RU™